ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Сумерки Антон Лаптев Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Антон Лаптев СУМЕРКИ Глава первая Маленькая станция, затерявшаяся где-то под Санкт-Петербургом, прямо на тракте, одиноко светила желтоватым огоньком мутных, затянутых инеем стекол оконец. Дикие набеги вьюги бесцельно разбивались о домишко станционного смотрителя, более похожего на крепкую избу крестьянина-общинника, нежели на пункт, в коем усталый путник может наскоро перекусить чем бог послал, покуда ямщик не сменит усталых лошадок на свежих. Происходила наша история в одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Внутри станция выглядела, как и должно выглядеть станции. Она была просторна, в одну большую комнату, с небольшой

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Едва купчиха ушла, как он накинулся на Аглаю Ивановну:

— Так, милая тетушка, выкладывайте все, да не утаивайте от меня ничего: что за слухи ходят по Петербургу о свадьбе графа и Лизаветы Мякишкиной, моей невесты?

Тетушка захлопала редкими ресницами, прижатая племянником в угол, попыталась сделать вид, будто ей ничего не известно, но затем сказала, грозно глядя на Ивана:

— А то и говорят, что свадьба уже почти готовая, только одного дня и ждут, заранее назначенного молодыми.

— Какого дня? — воскликнул Иван.

— Какого-то, уж не знаю какого, но вот что я тебе скажу, Ванюша. Не тебе с графом тягаться! И даже не пытайся. Лизу тоже забудь. Не твоя она! Она же сама тебе от ворот поворот дала. Так? Знаю, что так! — гордо вскричала тетушка, все более и более сама загоняя племянника в угол. — Там все готово и тебя не послушают. А тут такая распрекрасная невеста тебе сама в руки идет, Аделаида-то Павловна! Не чета твоей Лизке! Шикарная женщина и при деньгах!

— Так ведь это же клетка, тетушка! — воскликнул Иван. — Не к этому я стремился! Не для этого все свои усилия прилагал!

— А ну и что, что клетка? Зато золотая, — наставительно заявила Аглая Ивановна, окончательно прижимая Ивана в угол. — А что касается твоих теорий и философических мыслей о свободе и служении Отечеству, так ведь этого у тебя никто не отнимает. Ты только женись, а уж там и о свободах своих рассуждай сколько влезет, и служи на славу себе и Отчеству, и стихи издавай в книжках. При купчихиных-то миллионах это все запросто делать можно будет. А уж когда у тебя миллионы, то все тебе в рот будут смотреть. Тебе же лучше и твоим теориям.

Аглая Ивановна строго и значительно поглядела на Ивана. Тот хотел было возразить, но внезапно сильнейшее чувство необратимости происходящего навалилось на него, чуть не душа в страшных своих объятиях. То было ощущение, что все уже решено, и свадьба Лизоньки с графом предрешена, да и его женитьба на купчихе-миллионщице тоже почти слажена. От омерзительного чувства обреченности судьбе, складывавшейся совершенно не так, как ему хотелось бы, молодой человек задрожал, а затем вдруг сильно заплакал. Слезы так и вырвались из его красивых глаз брызгами в разные стороны.

— Боже мой, — ласково сказала тетушка, прижимая к себе плачущего племянника. — Да ты же еще совсем дитя несмышленое. Надо ведь, а все туда же, все про свободы толкует, будто бы взрослый. Ну успокойся, дитятко мое. Тише, тише. Пойди-ка лучше поспи. А утром все образуется.

И Аглая Ивановна, подхватив плачущего Ивана под руку, повела его в спальню.

Глава десятая

Ломакин долгое время шагал по утреннему, в неясных сумерках городу, по обыкновению сосредоточенно рассуждая с самим собою и споря.