Он направлялся в один кабак, что находился на углу набережной Екатерининского канала и Фонарного переулка. Кабак сей был знаменит среди петербургских студентов и темных дельцов дешевым, в три копейки, чаем на пару, а также горстью ароматных, хотя и несколько отсыревших сушек, посыпанных для живости маком. Зайдя в кабак, Родион Ломакин кивнул сидевшему у огромного десятиведерного самовара кабатчику и прошел через стойку на кухню. Кухня была вонюча и темна, освещаемая лишь масляной, вечно коптившей лампою да огромной, в четыре отделения, жаровней, на которой всегда что-нибудь клокотало и кипело, вываливая на проходивших мимо облака горячего пара. Художнику кухня всегда напоминала ад. Во всяком случае, именно таковым он себе представлял вместилище томившихся душ, а снующую с ухватами горбатую стряпуху в одних и тех же огромных валенках зимой и летом — чертом, смотрителем за огнем и пытаемыми.
Далее за кухнею, за потайной дверкой, имелась скромно обставленная комнатенка, с одним лишь круглым столом посередине да несколькими колченогими стульями, на которых восседали игроки в карты. Азарт свирепствовал в сей потайной комнатке, запрещенный полицией, но все же процветавший в подобных заведениях. Среди игроков, постоянными из которых были лишь шулера, частенько садились потешить страстишку к карточной игре по-мелкому и крупному странные личности в хороших еще, хотя и сильно затасканных костюмах. Сюртуков эти личности не носили, одеваясь по моде, но всегда с чужого плеча. Откуда у сих господ водились деньги — бог ведает, наша история не имеет к этому никакого отношения, но странные личности были при деньгах в любое время дня и ночи. Хотя и не работавшие, они считались занятыми делами и делишками, называемыми предприятиями. Среди личностей частенько встречались и каторжные, часто беглые. Были и бывшие студенты, и даже народники, но большинство, как их по старинке называли, просто лихие люди.
Войдя в комнатенку, пропускаемый неизвестно откуда выросшим перед самым носом мужиком в застиранной рубахе, Ломакин коротко кивнул, как старинному знакомому, сидевшему напротив двери на самом уважаемом месте низкорослому господину с красным, идущим зигзагом, словно молния, через бровь к носу шрамом. Кроме этого шрама самым приметным и запоминающимся у господина были глаза: быстрые, колючие и удивительно неприятные, когда пристально глядели на собеседника, будто прикидывали, куда бы получше вонзить ножик. Остальные сидящие за столом игроки были не так интересны, а потому Ломакин даже не взглянул на них, а отошел в угол комнатенки, где имелась еще одна дверь, ведущая в так называемую шептальню, комнатку с низеньким потолком, в которой обыкновенно велись между деловыми и прочими переговоры.






