ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Сумерки Антон Лаптев Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Антон Лаптев СУМЕРКИ Глава первая Маленькая станция, затерявшаяся где-то под Санкт-Петербургом, прямо на тракте, одиноко светила желтоватым огоньком мутных, затянутых инеем стекол оконец. Дикие набеги вьюги бесцельно разбивались о домишко станционного смотрителя, более похожего на крепкую избу крестьянина-общинника, нежели на пункт, в коем усталый путник может наскоро перекусить чем бог послал, покуда ямщик не сменит усталых лошадок на свежих. Происходила наша история в одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Внутри станция выглядела, как и должно выглядеть станции. Она была просторна, в одну большую комнату, с небольшой

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

 — Так вот, твой граф в этом деле меня совершеннейшим образом переплюнул. Ежели я просто так убить могу, то он не просто своих жен убивает, а изводит их.

— Как это — изводит? — не понял Ломакин, от удивления и увлечения рассказом убийцы даже к чаю не притрагиваясь.

— Ты чаек-то пей, — указал ему Фима Крест. — Он полезен. Изводит, спрашиваешь, как? А оченно просто. Женится граф исключительно на молодых барышнях семнадцати, осьмнадцати годов от роду. Стало быть, еще совершенно юных и без этого бабского, что обыкновенно к ним налипает потом, после этих юных годов. Свежая невеста, полная сил и надежды на красивую жизнь, отдается в полнейшее распоряжение графа. И тот начинает потихоньку, словно паук, выпивать из нее все соки.

При этих словах Ломакин отпрянул от убийцы, пораженный сказанным. Ему тут же пришел в голову рассказ Ивана о появлении Драчевского на станции и о мнении станционного смотрителя, который не только всерьез счел графа вампиром, но и дал Безбородко на дорогу серебряный крестик.

— Уж не знаю, что граф делает с женами, но только, как тут недавно болтала бывшая его горничная, свидетельница последней женитьбы, дочка Троекурова, бывшая в цвете юных лет и здоровья, внезапно начала быстро чахнуть и часто болеть. Она постоянно жаловалась на мигрени, а после и вовсе слегла в постель и уж более не вставала с нее. Так и умерла, — констатировал, со значением поглядывая на художника, Фима Крест. — А была у графа этого самого заместо ручной собачки. Он ею помыкал всяко и вообще то ласкал, то прочь отсылал и даже бил.

— Бил? — изумился Ломакин.

— Бил, — неожиданно скорбным тоном сказал каторжанин и убийца. — За любую провинность сек. А она кричала. Горничная рассказывала, что уж и слышать не могла этих криков, все на кухню убегала, там пряталась, чтоб только жалобного голоса графской жены не слышать. Вот и извел ее граф со свету, а горничную тут же выгнал, сразу же, на следующий день после похорон. Вот и весь тебе сказ, Родион Ильич. Ну бывай, что ли.

Ломакин был настолько ошарашен рассказом Фимы Креста, что даже не удосужился поблагодарить его за помощь. Он только встал и, коротко кивнув, вышел из кабака и поспешил с тревожными известиями к товарищу.

Уже подходя к дому тетушки Безбородко, художник почуял что-то неладное. Он не верил ни в приметы, ни в вещие сны и вообще в разные суеверия не верил, однако, к своему удивлению, почти машинально остановился, пропуская перебегавшую дорогу невесть из какой подворотни вынырнувшую черную кошку. Ломакин даже достал из кармана какой-то грязный газетный сверток и принялся нарочито озабоченно читать его, ожидая, покуда кто-нибудь другой не пройдет первым после черной кошки. На беду, никого кругом из прохожих не было, и Ломакину пришлось стоять битый час.