Затянувшись, она поднесла чашку к губам, но не отпила, а лишь вдохнула его аромат. Она смотрела сквозь дочь и выдыхала дым прямо ей в лицо, не замечая этого.
Валерия еще раз посмотрела на мать, и сейчас ей расхотелось упрекать ее за этот дым, грубить или говорить что-то резкое. Она украдкой наблюдала за ней в течение минуты, за которую успела почувствовать жуткий голод, охвативший ее вдруг. Затем открыла холодильник, отрезала себе колбасы и хлеба и начала все это торопливо есть.
— Сделать тебе? — спросила Валерия, имея в виду бутерброд.
Инга покачала головой.
Валерия с удивлением заметила, что мать сидит в том же одеянии, в котором она оставила ее утром: велюровом халате и люрексовых колготках. На шее блестела тоненькая золотая цепочка с кулончиком в виде месяца, которую Инга не надевала уже, наверное, лет сто. Макияж ее был безупречен, и только прическа слегка примялась от лежания на диване. Но при всем этом выглядела она как человек, только-только оправившийся от тяжелого отравления.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила Валерия.
— Хорошо, — ответила Инга.
— У тебя темные круги под глазами.
— Ничего.
— Ничего?
Валерия не помнила, чтобы мать когда-нибудь выказывала безразличие к своей внешности.
— И еще отеки, — сказала она, наблюдая за ее реакцией.
— Ничего, — повторила Инга.
Сигарета ее почти полностью истлела в руке.
***
Это было на третий день после всего случившегося. Валерия проснулась и села на кровати.
— Мам, — позвала она и прислушалась к тишине. — Мама… — но никто не откликнулся.
Она вышла в зал, потом на кухню, заглянула в туалет, но и там матери не было.
Иногда, чтобы не досаждать дочери дымом, Инга выходила курить на площадку. Валерия выглянула за дверь, но никого там не нашла. Она стояла в одних тапочках и накинутом второпях материном халате. Несколько минут Валерия созерцала синие панели с меловыми потеками, потом, сама не зная зачем, стала медленно спускаться вниз. Она подолгу стояла на каждой ступеньке, прислушиваясь к звукам подъезда. Подъезд молчал. Из-за дверей не доносились детские крики, не грюкали сковородки и кастрюли, и крикливые домохозяйки не выясняли отношения со своими благоверными. Валерия не заметила, как оказалась на втором этаже. Здесь впечатление дисгармонии усилилось так, что на минуту ей расхотелось жить. Она увидела, что стоит лицом к той злосчастной квартире: деревянная дверь, покрашенная коричневой масляной краской, а на ней покосившаяся цифра '8'. Вообще-то должно было быть '28', но двойка с незапамятных времен куда-то исчезла. Дверь была опечатана. Неожиданно, в этой тишине послышались звуки шагов снизу и слова:
— В нашем распоряжении сорок дней.
Голос был знакомый, мужской.
— Уже тридцать семь, — сказал кто-то ему в ответ.






