По утру Аккерман слышал от говорливого Дункана, что его лейтенант отпросилась на пару часов под благовидным предлогом.
“А на самом деле, капитан” — вкрадчиво ухмыляется Дункан, — “Я знаю, по какие нужды: она снимает кухню в районе бумажной фабрики. Наверняка кому-то несусветно повезёт в желудочном плане…”
Леви знает, что такое забота, это слово ему совершенно не чуждо. Однако проявлять заботу к тому, с кем общаешься чуть меньше года, кажется сродни подозрительному подвоху. Предостережение вкрадчиво маячит на периферии сознания, однако несмотря на это в мыслях и распорядке дня Кáты становится всё больше и больше. Аккерман неумолимо, но верно привязывается к ней, попустительствуя теплящемуся за грудиной чувству — слишком приятное ощущение, слишком интересный человек.
— Я спросила у снабженцев, сегодня точно не будет дождя — они сделали свежие расчёты. Так что можно не бояться: нас дождём не накроет, — Кáта тем временем уже принимается доставать тарелки и приборы из вещевого мешка. И только слыша её голос вновь, Леви отмирает и сдвигается с места.
Подходит к расстеленному пледу, лезет запазуху и достаёт из-под кителя аккуратную продолговатую коробку, перетянутую лентой — зелёной, цвета сочной лесной листвы, что повторяет оттенок глаз Кáты. Такая ткань дороже из-за красителя, однако Леви твёрдо решил взять на перевязь именно эту. Когда продавщица напомнила о цене, он лишь отмахнулся, называя нужную длину.
Катрина тем временем щедро накладывает овощи, приговаривая что-то про помидоры и извиняясь за их отсутствие. Затем раскрывает пергаментную бумагу и подцепляет куриные ломтики, от которых ещё поднимается тёплый пар. Аккерман садится напротив, рассматривая её расторопные движения.
— Как у тебя получилось сделать всё это? — Бишоп хитровато щурится. Блеснув глазами, расплываясь в ухмылке.
— Секрет фирмы, — подмигивает девушка, но встретившись с Леви взглядом вдруг звонко смеётся. — Почему у тебя такое серьёзное лицо?
— Должно быть потому, что я восхищён. И благодарен, — пожимает он плечами в ответ. Кáта рдеется, щёки вспыхивают жаром — не стыдливым и удушливым, но иным, что дарит неописуемую лёгкость. Леви иногда бывает слишком прямолинейным, а порой темнит — это уже кажется ей привычным. И даже зная, что от таких искренних слов она покраснела, Бишоп вдруг ловит себя на странной мысли: ей не хочется смущённо опустить глаза и скрыть румянец.
Она протягивает ему тарелку, всматриваясь в голубо-серые омуты:
— Мне это приятно, — Леви перенимает блюдо и протягивает коробку в ответ, на мгновение всё же умудряясь выбить Катрину из колеи уверенности. Она недоумённо сводит брови, берёт подарок, неопределённо крутит в руках.






