Его конечности были тонкими, как нити, фиолетовыми усиками анемона, тысячи и тысячи, хлестающими, чтобы лизнуть его нижние конечности.
Он неловко развернулся и выстрелил. По глупой удаче или по милости провидения пуля попала в центр существа и отправила его кувырком назад, бесполезно облизывая нити, где его растоптала наступающая орда. Периферийное зрение Одди представляло собой размытое пятно странных движений и полосатых форм, вещей, не поддающихся описанию, вещей, почти не поддающихся пониманию, вещей, против самого существования которых его напряженно-растянутый разум яростно восставал. Боль расцвела в его черепе, огромный раскрывшийся цветок, заставив его глаза слезиться. Он бежал на бесчувственных ногах, ноги качались, руки работали поршнями, ослепляя кровью глаза. Вертолет был в десяти футах от него. Опущенный трап зиял, как открытый рот.
Время, которое потребовалось ему, чтобы преодолеть оставшиеся десять футов, было чуть меньше трех секунд. Однако эти скудные мгновения развернулись в целую жизнь в его голове. Несвязанные между собой образы непроизвольно возникали в его сознании: мать, нарезающая лук над раковиной, солнце, пробивающееся сквозь открытое окно, касалось черноты ее волос; пачка сигарет, марки его отца, полуоткрытая на складном подносе для телевизора, капли крови на целлофановой обертке; хорошенькая девушка в городском автобусе, которая коснулась его колена, и он коснулся ее, и что-то произошло между ними, но теперь все, что он мог вспомнить, это узкий контур бретельки ее бюстгальтера под блузкой и запах ее тела, похожий на свежесорванную мяту; черновик письма, который он держал в своих двадцатилетних руках, его чистые, без подкладок и каким-то образом невинные руки, сгибы письма, ровные, как на станке, и слова, четко различимые на ярко-белой странице; темная траншея в самом сердце джунглей, вонь от испуганных молодых тел и трассирующие выстрелы, щелкающие над головой; лицо Дэйда, широко раскрытое взрывом, и его безвольное тело, катящееся по шоссе. И он лениво, но искренне размышлял, что делает его мать прямо сейчас, в этот самый момент, с кем она разговаривает или какие мысли могут занимать ее разум, пока ее сын борется за свою жизнь в месте, столь чуждом и далеком, как темная сторона Луны...
Трап издал глухой металлический звук, когда его ботинки коснулись его. Одди подумал, что это, возможно, самый чудесный звук, который он когда-либо слышал. Он влетел по трапу, потерял равновесие и рухнул вперед в кабину. Серо-стальная боль взорвалась, как шрапнель, в его ноге, ухе и черепе; полоски стреляющего света закружились перед его глазами, словно скопления крошечных горящих воробьев.
- Полетели! - закричал он.






