ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Учитель Николай Тощаков Учитель ГЛАВА I 1 Дмитрий радостно говорил о новой деревне, о том, как неузнаваемы стали эти с детства знакомые пространства. Но Серафиму по прежнему пугала неуживчивость деревенских жителей, драки по праздникам, грязь. И казалась непонятной эта погоня за нарядом, вечное стремление вырядиться на гулянье безвкусно и неряшливо, но какой угодно ценой, хотя бы ценой голода. Дмитрий много работал на сенокосе, бродил в лесах, но всюду не покидала его одна мысль — куда назначит осенью Губоно. Ему хотелось настоящей работы. Он любил свое дело. Он считал его ответственным и важным. — Мне кажется, — говорил он жене, — что я еще не жил. Вот теперь начинается настоящее. Ты счастлива? Серафима поцеловала его. — Я много думаю о том, как сложится наша личная жизнь. — Стоит ли об этом думать? — ответил Дмитрий. — Важно крепко с задором работать, так, чтобы кругом радовались, глядя на тебя. В конце августа пришла бумажка о том, что Дмитрий назначен преподавателем второй ступени в фабричном поселке. Лет пятнадцать тому назад на бумажную фабрику, отстоящую от его деревни верстах в сорока, Дмитрий, тогда ученик городского училища, ездил с экскурсией. — Там была такая скученность, грязь, духота! — говорил он Серафиме. До начала занятий оставалось дней десять. В школе шел ремонт, и занятия затягивались. Дмитрий видел только заведующего школой — Хрисанфа Игнатьевича Парыгина, остальные учителя проводили лето где-то вне фабричного поселка. Высокий, статный, с рыжими реденьким

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Дмитрий работал в кружке заочного обучения. Его обрадовало, что в первой ступени нашлись учителя и учительницы, стремившиеся к повышению квалификации и сообща изучавшие обществоведение. В первой ступени работали три комсомольца, только-что кончившие педтехникум. Придя из школы, где он наладил занятия с отстающими, Дмитрий мчался в красный уголок, откуда часто вместе с другими уходил на фабрику, проводил беседы по вопросам текущей жизни.

Домой Дмитрий приходил поздно. И в довершение всего Серафима мучила его припадками ревности.

2

«Правонарушителей» подготовили. Драмкружок, состоявший в большинстве из групп «А», посмеивался над затеей ребят. Вознесенский, румяный самодовольный парень из старшей группы — председатель драмкружка подбил кружок Изо не писать для «Правонарушителей» декораций. Дмитрий обратился к Евгению Ивановичу — руководителю кружка Изо, но встретил вежливый отказ.

— Я с удовольствием бы… Но что же я поделаю, раз ребята не хотят работать, — и развел руками Евгений Иванович.

Выходило, что кто-то хотел сорвать постановку:

— Мы, ребята, сами что-нибудь похожее на декорации сделаем. — сказал Дмитрий ребятам на репетиции, когда те возмутились поведением кружка Изо.

Хрисанф Игнатьевич с неудовольствием отпустил бумаги, красок и кистей.

Через два дня, работая после занятий до глубокой ночи, декорации были сделаны.

Драмкружок готовил пьесу, про которую Евгений Иванович говорил, что она страшно революционная. На репетиции Евгений Иванович никого не пускал, держа даже в тайне название пьесы: этим он хотел заинтриговать и поразить в дальнейшем постановкой на вечере.

В Октябрьские дни были розданы ребятам угощения в заранее подготовленных пакетиках — конфеты, пряники и орехи. Раздавала их секретарь школы Раиса Павловна. Дмитрию это не понравилось.

— Вы, молодой человек, не знаете детской психологии, — рассуждал по этому поводу Хрисанф Игнатьевич. — Ребенок ощущает праздник, только когда он его как бы осязает руками.

— Да, но можно было бы без Раисы Павловны подарки передать, лучше было бы в ученический комитет, — ответил Дмитрий. Неужели нужно подчеркивать, что начальство на сегодняшний день довольно учениками и поэтому награждает их.

Хрисанф Игнатьевич ничего не ответил.

Провели два вечера. Страшно революционная пьеса была вся в выстрелах, криках, и неизменно самодовольный Вознесенский побеждал врагов. Евгений Иванович обставил пьесу искусными декорациями и ослепительным освещением. «Правонарушители» проходили в тусклом свете, так как Евгений Иванович никак не мог разыскать двестисвечевых ламп, подозрительно убранных им после окончания своей пьесы. Взамен их он предложил шестнадцатисвечевые. Декорации Дмитрия были также неудачны.