Официально зал арендовал, конечно, пан Проукупик, но всем делом в нем заправляла я. Разделила зал на четыре равные части, и три четверти отдала под наем художникам, а одну четверть оплачивала сама и выставляла на ней появившиеся к тому времени шедевры Шульца, с любой продажи получала двадцать пять процентов, с тем, что десять из них отдавала пану Проукопику.
Золотое времечко!
До конца жизни так и будет стоять перед глазами: галерея открывалась в десять часов утра, но первые посетители появлялись, как правило, к одиннадцати. Целый час я протирала пыль и чистила перышки графикам в папках, а то вдруг сяду к столу, замечтаюсь, вдруг – открывается дверь (кабинет пани Паноушковой был в торце моего помещения), и – вся в красном – гордая, величественная, неотразимая пани Паноушкова подходила ко мне, и ставила на блестящую поверхность стола бокал «стрика» (вино пополам с минеральной водой) со словами:
– Не будьте так смутна8, Ирино!
Говорите после этого, что не понимаете чешский. Пани Паноушкова не только снисходила до наших вечерних посиделок в кругу наиболее маститых авторов, она ещё в дни презентаций, которые устраивались в огромном центральном зале, позволяла нам присутствовать и объедать спонсоров. И когда, через полгода, нам все-таки пришлось уезжать из Чехии, подарила мне свою роскошную лисью доху на прощание, и плакала при расставании. Эта доха согревала меня все три года в зловещем городе Екатеринбурге. Три года!
Ровно тот срок, на который нам запретили въезд в Чехию за нарушение паспортного режима. (пока мы там жили, страна из Чехословакии стала двумя странами – Чехией и Словакией, надо же). Однажды пришли в дом трое людей в штатском, предъявили свои документы и потребовали наши. Не знаю, кто тогда сдал нас, кому показалось, что мы слишком празднично живем, подозреваю одного человека, но никогда в жизни ему об этом не скажу.
Главное – мне было о чем мечтать, было куда возвращаться.
ОДИССЕЯ. ИЗГНАНИЕ
То, что Шульц меня бросил сразу же, как мы вернулись в Россию, это и ежу понятно. Если вдруг не понятно, то в «Солнце осени» я подробно описала данный трагический момент. И ещё полгода лежала в Лехиной кухне колодой. Потом все-таки приехала мама и всучила мне мою тринадцатилетнюю дочь.
Она сказала, что вся моя тоска оттого и не проходит, что мне не о ком заботиться. Возможно, она была права.
Мы с Наташей прожили ещё две недели у Лехи, но туда наезжали «врачи-убийцы9», и мне пришлось, предварительно дозвонившись до Лехи, сдать ключи соседке. Собрав все свои вещички в одну большую сумку и маленький рюкзак, мы с дочерью отправились на Елизавет, домой.
В квартире, после возвращения из Праги, я была всего пару раз, да и то один из них едва не закончился убийством, но это отдельная история, и сейчас вспоминать я её не хочу.






