ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Действие происходит в 90-е годы. Тридцатитрёхлетняя журналистка из Екатеринбурга отправляется «завоёвывать мир» в Амстердам. Кража денег и документов на вокзале в Праге меняет все планы, а заодно и всю её жизнь. Одиссея Ирина Беспалова Действие происходит в 90-е годы. Тридцатитрёхлетняя журналистка из Екатеринбурга отправляется «завоёвывать мир» в Амстердам. Кража денег и документов на вокзале в Праге меняет все планы, а заодно и всю её жизнь. О АВТОРЕ Ирина Беспалова – журналист и писатель. Родилась в Челябинске, окончила факультет журналистики Уральского государственного университета. Работала в журнале «Уральский следопыт», вела школу общения в творческом объединении «Телефакс», занимала должность пресс-секретаря Уральской ассоциации клубов ЮНЕСКО (Екатеринбург), затем – пресс-секретаря губернатора области. Живет в Праге с 1997 года. До пандемии занималась галеристикой. Пишет повести и романы. Электронное издательство Пражские витражи – все цвета творчества Прага, 12.1.2025 ПРЕДИСЛОВИЕ Проза Ирины Беспаловой такова, что читатель, попадая в её мир, автоматически начинает идентифицировать автора и её героиню. Кто-то с интересом включается в эту «реальную» жизнь, а кто-то готов обвинить автора в графоманстве: мол, «что вижу – то пою». Такие истории из жизни можно рассказывать на кухне, за бутылкой вина или водки, и тогда, действительно, весело, забавно. Даже стороннему читателю понятно, что перед ним – реальная жизнь, а уж живущему в Праге – и подавно: места, случаи, имена и

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

В каком-то бывшем детском саду целый комплекс развлечений для новых русских. Там, обхаживая меня веничком по плотно сжатым ягодицам, Борисихин постановил:

– Будешь ты у нас пресс-секретарем УА ЮНЕСКО. Звучит?!

– Звучит, – согласилась я.

Пресс-секретаря тогда в нашей стране ещё ни у кого не было. Даже у Ельцина.

И понеслось. Подготовка к Всемирной Конференции по культуре Урала. Бесконечные накручивания завитков поседевших кудрей. Дурацкие тексты, которые я для него писала. ещё более дурацкая правка, которую он себе позволял. Хотя нет. Справедливости ради стоит отметить, что Борисихин только украшал мои творения. И даже придавал им смысл. Он всегда умел звать меня за горизонт.

Стоп. Полгода назад приснился. Будто я на Мустеке11, в метро, уже выезжаю наверх. А он стоит десятью ступенями ниже. И меня увидел, а я убежала. Десятью ступенями выше. В общем, обратилась в бегство, и слышу спиной «Ирина!», и бегу быстрей. И при этом думаю – вот что ему от меня надо?! Неужели «долгодобый побыт12» в Чехии?! Простите. «Долгодобый побыт» – это то, что мы имели из года в год с продлением по полтора месяца, беганьями по ужадам, платежками за то за се, за каждую бумажку, пока, слава Богу, не вступили в Европейский Союз. Тут мы все стали «резидентами», мой папа чуть третий инфаркт не схватил, но это я забегаю вперед, а в сущности, что плохого мне сделал Юрий Сергеевич?! Денег всегда «жилил» платить?! Так он объяснялся «Ирина, у меня шестеро детей, не заставляй меня платить за седьмого». Ресторан хоть каждый день, сауна раз в неделю – это, пожалуйста. А вот добавить хотя бы тридцатку к тем тремстам, которые он мне положил, ни в какую. Он хотел, чтобы я ела из его рук. Я и ела. Только вот Наташа частенько оставалась голодной.

Бывало, что домой я возвращалась в десятом часу вечера, а её всё не было дома, хотя я и наказала ей строго-настрого быть дома в девять. Мы даже написали режим дня, в котором был пункт «Возвращаться домой не позднее девяти, как штык». Причем, я диктовала этот пункт в возбуждении и продиктовала «как шты-ык!», она так и написала «Возвращаться домой не позднее девяти, как шты-ык». За полтора года обучения на чешском языке, она навсегда утратила русский письменный.

А однажды она явилась в одиннадцатом часу пьяная.

Просто пьяная в стельку.

Тринадцатилетняя девочка, которой только через месяц должно было исполниться четырнадцать!

Юрий Сергеевич мне рассказал по этому поводу притчу о том, как он напился пьяным в двенадцать лет, и его мама, простая крестьянская женщина, всю жизнь угробившая только на него, единственного, загнала его валенком под железную кровать с панцирной сеткой (у моей бабы, божьего одуванчика, тоже была такая же) и прорычала «Будешь сидеть там, пока я не позволю тебе выйти», и продержала его там три дня.