Я лежал на камнях и не мог пошевелиться. Мое тело было сломанной куклой, набитой тлеющей ватой боли. И где-то рядом, в этом же самом едком тумане, была она. Возможно, еще живая.
Я заставил мышцы шеи напрячься. Голова повернулась, скрипя позвонками. Боль вспыхнула с новой силой, отдавая в затылок и виски, но я проигнорировал ее, сфокусировав зрение, затуманенное слезами от дыма.
Волчица лежала неподалеку, метрах в десяти. Судя по положению, она ползла ко мне, чтобы помочь, но не выдержала и лишилась сил окончательно.
Ее черная грудь, огромная, как кузнечный мех, едва заметно поднималась и опускалась. Бок, уже раненый когда-то, а потом залепленный рванкой, теперь представлял собой ужасное, отталкивающее зрелище.
Шерсть на нем исчезла, обугленная кожа потрескалась, из трещин сочилась темная, почти черная жидкость. Местами виднелось мясо.
Морда тоже пострадала: один глаз был плотно закрыт, веки опухли и почернели, длинные усы-вибриссы сгорели, оставив только короткие обгорелые щетинки.
Но она дышала. Слабые, прерывистые клубы пара вырывались из ее широких ноздрей, смешиваясь с холодным ночным воздухом и дымом.
Детеныши.
Мысль пришла сама собой. У нее ведь где-то есть логово. И щенки. Волчата. Они ждут, когда она вернется.
А что я? У меня был сырой, недоработанный и провалившийся в итоге план. Топтыгин мертв. Никакой инсценировки, где я героически погибаю в огне или падаю в пропасть, не получится. Здесь останется слишком много следов, слишком много крови.
Остаток энергии Сферы мне в этом никак не поможет: мое тело было слишком изранено и повреждено. Она не поможет мне даже встать и уйти. Тем более не поможет спрятать или уничтожить тело или сделать хоть что-то для собственного спасения.
А ей может помочь. Помочь вернуться.
Это не было благородством или жертвенностью. Простая, почти механическая арифметика уцелевших жизней. Одна моя, практически законченная, против тех крохотных, что ждут ее в логове.
Я перекатился на живот, застонав от пронзившей все тело судороги. Потом, упираясь локтями в шершавый камень, пополз.
Расстояние до волчицы — эти несколько метров — показалось бесконечным марш-броском по щебню. Я добрался до нее, уткнулся лицом в ее неповрежденное плечо. Шерсть там была жесткой, колючей, пропитанной запахами леса, пепла, пота и свежей крови.
— Слушай, — прохрипел я, и голос был чужим, разбитым, едва слышным даже мне самому. Я не знал, понимает ли она слова. Но верил, что она уловит намерение. Тон. Посыл. — Держись. Это… последнее, что у меня есть.
Закрыл глаза. Сосредоточился на искре белого пламени. На этот раз, наоборот, не стал приказывать. Приказывать было нечем. Я попросил.
«Отдай. Отдай ей. Ей нужнее».
И искра, послушная последней воле своего временного носителя, отозвалась.






