Нити лопались с беззвучным щелчком, каждый такой отзывался в моей голове искрой боли, но я продолжал рушить связь водителя с ордой, и с каждой секундой это получалось всё лучше.
Тварь взвыла. Утробно, протяжно, так, что, казалось, сама земля под ногами завибрировала. Водитель ударил в ответ — и чужая воля обрушилась на меня кузнечным молотом. Я отступил на шаг, покачнулся и выругался. Водитель был сильнее меня, и чтобы одолеть его, нужен был фальконет, заряженный картечью. А лучше — два. Или…
Дурак!
Меня осенило, и я сорвал со спины торбу, надетую на манер ранца, молясь только о том, чтобы за время моих гимнастических упражнений с её содержимым ничего не случилось.
Но нет — то ли горшок оказался крепким, то ли падал я так, что его перекашивало на сторону, только он уцелел. От пропитанной смесью тряпки воняло резко и неприятно, и запах этот, как ни странно, помог очистить голову от чужого воздействия. Достав из кармана кремень и огниво, я присел и трясущимися руками высек огонь. Есть!
Тряпка вспыхнула, я подхватил горшок, и, широко размахнувшись, швырнул его вперёд. Не в водителя — в борт телеги. Так, чтобы горшок, моё последнее оружие и надежда, гарантированно разбился о доски.
Послышался треск, вспыхнуло, и горящее пламя расплескалось по телеге, моментально перекинувшись с дерева на плоть водителя. Зашкворчало, потянуло палёным — и тварь взвыла, превращаясь в живой — точнее, неживой — костёр.
Я зарычал — утробно, по-звериному, и вломился в чужую волю всем, что у меня оставалось. Камень на шее полыхнул зелёным, обжигая грудь сквозь рубаху, и я ударил по твари. Удар мой был такой силы, что ноги стали ватными — и водитель, неспособный более к сопротивлению, сделал единственное, что ему ещё оставалось — он принялся сливать свою боль вовне, транслируя её орде по каждой зелёной ниточке, связывавшей его с мёртвым воинством.
Нити лопались. Я стоял, вцепившись в камень, и рвал последние — десятками, сотнями, и каждый обрыв был как щелчок кнута в сознании. Паутина, опутавшая всю округу, расползалась и исчезала.
Разум водителя таял, превращаясь из лесного пожара в тлеющий костёр, и тут мне пришла в голову сумасбродная мысль. Потянувшись к нему невидимой рукой, я сжал его в кулаке и дёрнул, точно как репу, когда приходит пора собирать урожай.
К моему удивлению, задуманное удалось легче, чем я ожидал. Разум водителя забился в моей руке, сопротивляясь, пытаясь выскользнуть, изо всех сил хватаясь за нити, связывающие его с ордой — но те лопались, одна за одной, и вскоре остался только один луч, толстый, зелёный, уходящий далеко-далеко…
Я инстинктивно потянулся к нему, ухватил — и вздрогнул, будто обжёгшись. Выругавшись, я дёрнул, обрывая его, а потом, не раздумывая, одним движением переместил разум водителя в камень.






