ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Искупительно живой роман о долге, вере, любви – порой неприкаянной, а порой всепобеждающей – и о решениях и поступках, которые позволяют смотреть в глаза другим людям. Стремительна, громогласна, но гостеприимна река Амударья. Здесь, на ее берегах, в конце XIX века обрела приют семья юного Адама Янцена. Время шло, Янцены строили новую жизнь, неистово веря, что беды и несчастья в этот раз обойдут их стороной. Но кроткий, послушный Адам ради спасения своей любви совершает непоправимый поступок. И теперь, навеки изгнанный и одинокий, он вынужден скитаться по свету. Сменятся десятилетия, сменятся страны, прежде чем в городе у Волги добрая, тихая женщина Марфа подарит на день рождения соседской девчонке Аленке любимую книгу своего мужа Петра. Книгу, написанную тем самым Адамом. И круг замкнется.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Я и не спорил. Жаль было расставаться с Евой, едва обретенной и тут же потерянной. Но я нарушил обет. Волной визгливых возгласов и проклятий вынесло меня, как кораблик из сосновой коры, за ворота райских садов. Но и в самой Хиве я не мог остаться. Я понимал, что иноверцы не простят мне убийства Сулейман-паши. Стараясь укрыться в тени городской стены, я двинулся к выходу из города, к сухим песчаным барханам.

Глава 13

Встреча

– Тише! Слышишь? Это Аленка?

– Да. Хочешь посмотреть на нее?

– Не знаю. Да. Наверное. А ты видишь ее, как меня?

– Да. Могу, когда захочу.

– Не успеешь рассказать до конца?

– Попробуем. Но если что, потом.

– Ну!

– Да рассказывать особо не о чем. Это живым кажется, что смерть – что-то значительное, как парад победы. Но по факту ощущения смертные и предсмертные мы все знаем с самого своего рождения. Каждый раз, когда боль и страх наши настолько велики, что смежаются с предощущением гибели, мы чувствуем то же самое, что пред настоящей необратимой смертью. Разница только в финале. Умерев, я понял, как много раз мне удавалось избегать преждевременного конца, иногда чудом, иногда при помощи лекарств и врачей. Поэтому там, лежа грудью на столе своего рабочего кабинета, я до последнего узнавал это чувство, чувство телесного кризиса, как при высокой температуре, тепловом ударе, сильной кровопотере, первом инфаркте, как в детстве после удара головой о ступени крутой лестницы или после того случая, когда на Волге меня стало затягивать в водоворот. Я могу говорить лишь о том, как все это произошло со мной. Возможно, к другим раньше приходит понимание того, что на этот раз не удастся выгрести, выкарабкаться, подняться пусть даже еще один последний раз. Я это все понял за мгновение до.

– Как?

– Боль прошла. Знаешь, будто свет выключили. Я удивился, начал привычно искать ее, боль, там, где она была до того, в сердце, но вдруг понял, что сердца у меня больше нет. И еще тишина. Там же народ набежал со всей администрации, представляешь суету. Корвалолом воняет, Вера Ильинична отчего-то верещит, будто мышь увидала, Семен Палыч басит: «Выйдете все!», Оленька щебечет: «Окно, окно, откройте окно!», сапоги и сапожки по коридору набойками стучат. И вдруг тихо стало, как никогда не бывало. Даже в доме пустом, даже в пещерах под землей ты продолжаешь слышать биение своего сердца, сжатие и расширение легких, движение воздушных струй в носоглотке. И так всегда, от самого рождения. А тут вдруг – ничего.

– Испугался?

– Еще как, дружок. Но ты же сама знаешь, как свыкаются порой с удивительными физическими неудобствами, от кашля до ампутации, принимая любую доступную форму бытования только потому, что смиряются с тем, что не могут ничего изменить.

– Давно хочу спросить, но все не знаю как.