И вот когда увидел рожи их разукрашенные, тогда только поверил, что да, правда это. Они стоят, бошки свесили, смотрят виновато, ну дети! А я слов не нахожу. Пока ждал их, думал, всыплю по первое число, но даже поругаться толком не смог, такое на меня бессилие рухнуло.
Женька подрался с двумя другими парнями. Как оказалось, он не первую неделю на дежурстве бывал нетрезв и яростно призывал остальных парней выйти из эксперимента, но сам отчего-то не выходил. А в тот день он в агитации своей дошел до последней крайности, схватил товарища за грудки, и понеслось. Спрашиваю, как так вышло, а он исподлобья бурчит:
– Наигрался я! Все, хватит с меня юродства вашего.
Но ты же сам, говорю, про убеждения на комиссии плел, уверял, что есть у тебя основания для прохождения АГС, идеологические, а теперь-то что случилось?
– Да ничего особенного, – отвечает, – поумнел просто, понял кое-что.
Чувствую, что закипаю, но держусь. А он, как нарочно, во рту слюну полощет с отвратительным звуком. Что, спрашиваю, ты понял?
– А то, батя, что эволюция гуманистов не любит. Мешают они ей. Вот она их во все щели и того, – присвистнул, и вместе с тонким звуком изо рта у него слюна наполовину с кровью просочилась. – Такое, – говорит, – теперь время пришло, не до гуманизмов.
Какое такое, спрашиваю. Разве, говорю, оно, время, не всегда «такое»? А он подбородок отер рукавом и «кругом» к двери, не дожидаясь позволения. Я рявкнул: куда, мол, собрался, команды «вольно» никто не давал, а он ухмыляется только, стреляет глазами то на меня, то на мальчишек, которые тоже, видно, еле сдерживают злобу свою. Выдохнул, велел всем троим возвращаться на место несения службы до дальнейших распоряжений, и только когда они спустились до проходной, вспомнил о забытой шапке. Подскочил, рванул вниз по лестнице, догнал Женьку, по имени окликнул, втиснул шапку в руки ему. А он не понял сначала, что я ему сую, растерянно так повертел ее в руках, а потом поднял глаза на меня, злющие, волчьи, и кинул эту шапку в лицо мне. И пока я стоял, как оплеванный, не успевший отдышаться еще после пробежки по ступеням, он уже скрылся за дверью, в метель ушел.
Я кое-как поднялся до кабинета: сердце. Присел и долго думал. О том, что сделал не так; отчего вышло, что в глазах этих мальчиков мы так и останемся крокодилами, чинушами, министерскими крысами, которым желать добра людям по уставу не полагается; почему хорошие, казалось бы, дела вырождаются порой во что-то удивительно безобразное, уродливое, грязное. И отчего-то всех на свете жаль стало.






