Мальчишек, матерей их и детей, рожденных и еще пока не появившихся на свет, тебя было жаль, оттого что муж твой – отборное ничтожество, но больше всего, конечно, себя жалел и реветь был готов по-бабьи, понимая, что в сухом остатке у меня за целую жизнь так и не вышло ни настоящего дела, ни репутации…
– Ерунды-то не говори! Ты полковник, тебя знает половина местных важных мужиков. Вон на похоронах сколько венков было, я чуть спину не сломала их перекладывать.
– И куда ты их в итоге переложила?
– В мусорку, куда! Конечно, не сразу все, постепенно, пришлось их выкинуть. Но это же просто вещи, они портятся, понятное дело.
– Все портится, Муся. И все идет на помойку памяти. Ты вот сейчас по ним пройдись и спроси: «Помните, был такой?»
– А чего ты хотел? Памятник на площади Минина? Доску такую: «В этом доме работал и жил»?
– Для себя хотел понимания, что работал и жил не зря. И надежды на продолжение хотел. Ясно же, что не горы мы сворачивали, не устраивали переворотов. Но в эксперименте, в этой нашей двадцатке, я видел начало движения не только к большим реформам, но – хочешь, смейся – к изменению взгляда на военную службу и на войну, на насилие, пусть сперва хотя бы большое, государственное, а там, может, и дальше…
– Я не знаю. Сколько живут люди, всё воюют. Думаешь, можно как-то заставить их перестать?
– Не знаю, дружок. Но очень надеюсь, что как-то да можно. Наверное, если и есть у меня хоть какая-то вера, пусть наивная, иррациональная, то вот она… Погоди-ка!
– Чего такое?
– Идут.
В палату вошла пышногрудая санитарка Оленька, и за ее формами не сразу показалась в проеме двери девочка. Очки лежали на тумбочке, и Марфа Дмитриевна, не догадавшись сначала надеть их, уставилась на вошедших, сощурившись.
– Маш, а Маш! Я к тебе с гостями. Будешь гостей принимать?
Марфа Дмитриевна сграбастала очки и машинально повозила ими по футболке, протирая так сразу оба стеклышка. Когда она наконец спустила ноги с койки и поднялась, Аленка ошарашенно отодвинулась ко входу в палату, но за ней, подталкивая под лопатки, уже стояла колбасница.
– Узнаешь? – спросила тетя Оля, оглядывая остальных трех пациенток – старушек, ставших свидетельницами встречи, которую Аленка представляла себе много раз с того дня, как у нее возник этот план с посещением больницы. И конечно, бессчетно представляла она себе тетю Машу, но весь ужас в том, что представляла она ее совсем не так. Даже в последние годы, когда они еще виделись, но приметы нервного утомления уже отразились в лице и фигуре бывшей соседки, Марфа Дмитриевна продолжала держать спину прямо, носить простые, но стильные и всегда идеально отутюженные вещи, дотошно следила за чистотой тела и волос. Теперь же навстречу Аленке тянула для объятий костлявые руки сгорбленная старуха.






