ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Искупительно живой роман о долге, вере, любви – порой неприкаянной, а порой всепобеждающей – и о решениях и поступках, которые позволяют смотреть в глаза другим людям. Стремительна, громогласна, но гостеприимна река Амударья. Здесь, на ее берегах, в конце XIX века обрела приют семья юного Адама Янцена. Время шло, Янцены строили новую жизнь, неистово веря, что беды и несчастья в этот раз обойдут их стороной. Но кроткий, послушный Адам ради спасения своей любви совершает непоправимый поступок. И теперь, навеки изгнанный и одинокий, он вынужден скитаться по свету. Сменятся десятилетия, сменятся страны, прежде чем в городе у Волги добрая, тихая женщина Марфа подарит на день рождения соседской девчонке Аленке любимую книгу своего мужа Петра. Книгу, написанную тем самым Адамом. И круг замкнется.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Я и сама не знаю, как сдюжить с такой задачей, и возможно ли это – любить всех. Ты, наверное, люби, кого сможешь, и того довольно. Вы другие. Вы не боитесь, и у вас перед глазами весь мир, его никак не скрыть теперь. Мне кажется, у вас может получиться…

Аленка хватала воздух бессловесно по-рыбьи, забывшись, растирала кулаками намазанные тушью глаза. Тетя Оля дернула Аленку за руку:

– Все-все, свидание окончено.

Марфа Дмитриевна, спохватившись, бросилась навстречу Аленке и снова заплакала. Речь ее, еще минуту назад такая стройная, утратила всякую связанность.

– Бисеринка! Бисеринка моя, ты, правда, не обижайся. Мы же тебя… Как родную, неповторимую. Приходи. Нет, не приходи больше, никогда. И еще, – тетя Маша накрепко вцепилась в Аленкину футболку, натягивая пропыленную перепонку трикотажной ткани, – жерделочка, еще: ты слушай его, слушай, конечно. Он у нас умный, дураков в офицеры не берут. Но ты и себя в обиду не давай, слышишь?

Аленка едва разжала пересохшие губы, возразить, спросить: «А как?», но тетя Оля прервала ее:

– Все, прощаемся! Хватит представлений.

Санитарка отпустила девочку, позволив случиться последнему неловкому объятию, но тут же развернула ее к выходу, крепко прихватив за плечи. Аленке вспомнились рассказы Эдика о том, как в прошлые посещения больницы ему приходилось заставать маму за делом. С восхищением он расписывал популярные приемы фиксации буйных пациентов, и особенно часто тот случай, когда мама в одиночку успокоила стокилограммовую тетку, прижав ее бедрами.

– Лишнее это все, я считаю, – походя шептала тетя Оля, – только душу травить. И надо это было тебе, девка?

Только в коридоре от жесткого прикосновения пахнущего нашатырем платка к лицу Аленка опомнилась и стала выискивать Эдика. Он нашелся на лестнице, взял за руку и вывел на залитый солнцем задний двор больницы, где стояла все та же жара, поднимал голову борщевик и до дому был как минимум час езды на автобусе, и это теперь казалось ужасно долго и далеко.

– Чего застыла, пошли! – Эдик затянулся со свистом и выдохнул ей в лицо тяжелое дымное облако.

Аленка обернулась на служебную дверь больницы, прошептала:

– Я пойду одна.

– Не понял, чего? – Эдик повернул голову, словно разминая затекшую шею.

– Я дальше пойду одна, – повторила Аленка громче, и как только на периферии ее зрения показалась взметнувшая вверх рука Эдика, рванула прочь по пожелтевшей траве, не разбирая, куда бежит.

Несмонтированный видеофильм региональной телекомпании

Уже снимаете? Я ж еще не это… Расческа есть?

Вырежете потом, ну, как вы это делаете.

Еще раз, девушка, как вас зовут? Тоня? Антуанетта что ли? А, Антонина, извини. Давай на ты?

А мы точно в кадр влезем вместе? Ну, в смысле, может, поближе сядешь, а то, как на допросе.