ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Искупительно живой роман о долге, вере, любви – порой неприкаянной, а порой всепобеждающей – и о решениях и поступках, которые позволяют смотреть в глаза другим людям. Стремительна, громогласна, но гостеприимна река Амударья. Здесь, на ее берегах, в конце XIX века обрела приют семья юного Адама Янцена. Время шло, Янцены строили новую жизнь, неистово веря, что беды и несчастья в этот раз обойдут их стороной. Но кроткий, послушный Адам ради спасения своей любви совершает непоправимый поступок. И теперь, навеки изгнанный и одинокий, он вынужден скитаться по свету. Сменятся десятилетия, сменятся страны, прежде чем в городе у Волги добрая, тихая женщина Марфа подарит на день рождения соседской девчонке Аленке любимую книгу своего мужа Петра. Книгу, написанную тем самым Адамом. И круг замкнется.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

В больнице особенно не посидишь, конечно, и смена на смену не приходится. А еще в дерьме вечно, это да. Ты извини, но правда: всё, обо что врачам и сестрам ручки впадлу марать, всё это на нас. Утки, толчки, блевота на полу, обосрался кто-то – санитары. Тащить жирдяя на носилках от корпуса до корпуса, мыть психованную старуху, на больничной кухне драить баки из-под объедков – тоже санитары. А мы ж ко всему прочему еще и мальчики. Поэтому и шкафы двигали, и снег чистили перед приемным покоем, и сосульки с крыши сбивали. Так что да, иногда вообще не до «очка» было. Но я не в претензии на самом деле, я ж не принцесса, не так воспитан, говном не напугаешь, короче.

Первые звоночки? Вот если уже сейчас смотреть, то, конечно, кажется, звоночки с самого начала были. Они же там переобувались налету. Кто? Да чинуши эти. Взять хотя бы сроки службы. Сначала я слышал, что будет считаться один к одному, типа год альтернативки за один год в армии. Потом, уже при зачислении, говорили про три года к двум, а дальше чего только ни плели – и три с половиной, и даже пять. Но я как рассуждал: главное, пересидеть войну, а она же не будет еще десять лет идти, она кончится, а там, может, женюсь, ребенка заделаю, еще отсрочка будет – и всё, считай, вышел из призывного возраста. Да и верили мы этим горлопанам.

Это ты сейчас такая умная, Тонечка, а тогда что покажут по телику, в то и верили. Может, и так, может и по советской привычке. Вот ты сейчас одна тут со мной. А тогда за нами толпами ходили камеры и журналисты, и «Волга», и «Сети», микрофонами в морду тычут-тычут, и не пошлешь их, велено было улыбаться, как Гагарин, отвечать вежливо, коротко, особо распространяться не велели: все-таки служба, хоть и гражданская.

Ну и дальше пошло-поехало. Как снежный ком, отвечаю. Чем больше про нас говорили в телике, тем больше было реакции. Область что-то там отменила, а к февралю уже прокуроры подскочили. И в марте, да, в марте уже мы конкретно на очко присели. Представь сама: приходишь ты с ночной смены домой, замотанный вусмерть, одно желание – в душ и в койку, а тебе мать говорит, что все твои начальники с темы съехали. Да, конечно, предупреждали они нас, что могут быть трудности, но ни хрена себе трудности!

Нет, я зла не держу. Мужики там все сплошь положительные, вот как батя, Петр Андреевич, который с нами нянчился. Я к нему проникся уважением, еще когда комиссию проходил, он там тоже сидел. И мне показалось, он один не повелся на эти мои религиозные клятвы. Прям видно было, что не верит, но отчего-то принял меня. Я, кстати, потом говорил с ним про это за стопочкой. Почему, спрашиваю, батя, ты меня взял? А он такой усы поправил, говорит: «Мне показалось, Женя, от тебя в больнице пользы будет больше. И уж точно меньше вреда». Ну что правда, я в первые месяцы работал хорошо.