Заберешь?
Аленка согласилась, и в пакет с поминальными гостинцами для родителей и сестры легли две кассеты и два фотоснимка: тетя Маша на даче, напротив клумбы с диковинными цветами, на одной, а на второй – дядя Петя по пояс, в парадной форме, в усах и погонах, на фоне растянутого по стене российского флага.
Кассета оказалась та самая. Через неделю поисков исправного видеомагнитофона Аленка и Верочка уселись на полу родительской комнаты и услышали голос дяди Пети:
– Какие ты знаешь стишки, дочка? Расскажи дяде.
Ей четыре. Та же комната, что и теперь. Диван, рядом полированная тумбочка с телевизором и Аленкиными игрушками: панды большая и маленькая, круглый еж в кожаных штанишках. Она воображает, крутится в бархатном платье с подолом «солнце», вспоминает, вспоминает, вспоминает стихи. Читает стихи по памяти. Тащит любимую книгу, листает. Она помнит эту книгу, и другие: про животных, и Есенина, и про полководцев, и книгу про бедных людей в пустыне помнит. Аленка помнит тугие в икрах белые гольфы, ощущение под пальцами короткого ворса ковра, покрывавшего сиденье дивана, запах лука с кухни и «Тройного» от дяди Пети, помнит голос его и последние слова его помнит, те, что он передал через тетю Машу в больнице.
Помнит. Но достаточно ли одной памяти?
Иногда, в полусне, под самое утро, особенно ранней осенью, Аленке видятся две маленькие звездочки, зависшие в изножье кровати. Они будто бы смотрят на нее и переговариваются друг с другом без всяких слов. Стоит чуть шире приоткрыть глаза, как они растворяются в первом свете, но рано или поздно возвращаются, всегда возвращаются.
Последняя интермедия
Я шел. Кожаный кошель все еще болтался на поясе. Сбережений моих хватило на то, чтобы со встречным торговым караваном выйти к устью Амударьи, а оттуда по суше добраться и до другого моря, Черного. На время пути этого я, кажется, позабыл молитвы. Не раз жизнь моя была в опасности, но я не чувствовал страха, как равнодушным ко всему остается дерево с мертвыми корнями. Черви точат его, звери сдирают с него кору, а оно стоит, будто живое, но более не участливое к мирской суете. Я передвигал ноги, открывал рот, изредка проглатывал кусок на привале и хлебал воду, но это было только тело мое. Солнце, жара, голод и недобрые люди грозили мне гибелью, но иссушенная душа моя как никогда была покорна воле Господа. Я решил, что если Он заберет меня теперь, к чему противиться? На что мне жизнь без Него, без общины, без Евы?
Когда, уже под Елисаветградом, двое татар избили меня так, что глаз мой заплыл, распух, и вызванный этим жар привел меня в Николаевский госпиталь, я, как думалось мне в ту пору, был близок к завершению своей жизни. Но Он оставил меня здесь, хоть и лишил наполовину зрения. И я до сих пор не знаю, зачем.






