ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Искупительно живой роман о долге, вере, любви – порой неприкаянной, а порой всепобеждающей – и о решениях и поступках, которые позволяют смотреть в глаза другим людям. Стремительна, громогласна, но гостеприимна река Амударья. Здесь, на ее берегах, в конце XIX века обрела приют семья юного Адама Янцена. Время шло, Янцены строили новую жизнь, неистово веря, что беды и несчастья в этот раз обойдут их стороной. Но кроткий, послушный Адам ради спасения своей любви совершает непоправимый поступок. И теперь, навеки изгнанный и одинокий, он вынужден скитаться по свету. Сменятся десятилетия, сменятся страны, прежде чем в городе у Волги добрая, тихая женщина Марфа подарит на день рождения соседской девчонке Аленке любимую книгу своего мужа Петра. Книгу, написанную тем самым Адамом. И круг замкнется.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Представляешь, скольким невероятным совпадениям пришлось случиться для того, чтобы ты, южанка из крохотного городка Лиски, и я, живший до выпуска из Зенитного в основном в Горьком и области, встретились в Москве. Это же самая первая моя увольнительная была. Я даже не знал, куда идти, метался, разинув рот, как дурачок среди оживших открыток. Кремль, не такой, как наш, а зубастый, высоченный. Мавзолей, куда так боялся идти и обрадовался, увидев длиннющую очередь. Столько машин и людей! Я в Горьком-то долго не мог привыкнуть к непрерывному движению Свердловки, а тут все будто на порядок полнее и живее.

Я и в Союзпечать заглянул от растерянности. Не знал, чем руки занять, а майский ветер, который часто в ту пору подкидывал мне всякие порочные мыслишки, нашептал на ухо, что вот сейчас непременно я должен купить себе пачку «Тракии» и спички. Зачем – непонятно. Я ж некурящий. Но представилось вдруг, как подойду к ограде набережной Москвы-реки, достану сигарету, затянусь и, как настоящий взрослый мужчина, офицер, буду стоять и смотреть на проходящие мимо скромные кораблики и представлять летящие по волнам крылатые суда будущего.

Так и замялся у окошечка твоего. Я же до того только в училище папиросы покупал, в табачке напротив, где все, а потом бросил. Вот и растерялся. Ты же помнишь, да?

И опять хочется прощения просить у тебя, дружок. Что за воспоминания: куда ни глянь, везде я виноват. И не спрячешься теперь от этого. Раньше – включишь телевизор и забудешься. А теперь ни ослепнуть, ни оглохнуть. Ты прости меня, Муся, что я никогда прежде не позволял тебе возвращаться в разговорах в то время, вспоминать нас тогда, когда мы еще были так бессовестно молоды. Мне казалось постыдным и мелким то, как я выглядел в первые наши с тобой годы. Я понимал, как был смешон, и простить себе этого не мог. А вот теперь – здрасьте: даже не знаю, помнишь ли ты, как мы познакомились. Я-то, понятное дело, теперь помню все.

Конец мая, печет, постоянно хочется снять фуражку. Кирзачи натирают вспотевшие ступни, подошвы будто плавятся, прилипают к мостовой. На подходе к киоску какой-то студент ненароком задел меня портфелем и даже не извинился. И без того рассеянное внимание мое совсем пропало, смотрю на приклеенные за стеклышком пачки, а сам не понимаю ничего. И тут голос из окошка:

– Вам чего, молодой человек?

А я глазами хлопаю, слово забыл. И, как щенок, безо всякого стыда разглядываю кудрявую твою головку и рот в мерзкой химической помаде, красный.

– Газеты есть, журналы, все свежее, берите! «Юность» есть, «Смена», «Наука и жизнь». Чего вам? – Говор, округлый, тоже жаркий, на «о» и на «г».

– «Тракия», – говорю, – есть? – И тут уже ты растерялась.

– Чего? «Экран»? Есть, как раз последний и предпоследний.