ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Искупительно живой роман о долге, вере, любви – порой неприкаянной, а порой всепобеждающей – и о решениях и поступках, которые позволяют смотреть в глаза другим людям. Стремительна, громогласна, но гостеприимна река Амударья. Здесь, на ее берегах, в конце XIX века обрела приют семья юного Адама Янцена. Время шло, Янцены строили новую жизнь, неистово веря, что беды и несчастья в этот раз обойдут их стороной. Но кроткий, послушный Адам ради спасения своей любви совершает непоправимый поступок. И теперь, навеки изгнанный и одинокий, он вынужден скитаться по свету. Сменятся десятилетия, сменятся страны, прежде чем в городе у Волги добрая, тихая женщина Марфа подарит на день рождения соседской девчонке Аленке любимую книгу своего мужа Петра. Книгу, написанную тем самым Адамом. И круг замкнется.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Вам какой? Или оба возьмете?

Напрягся весь и как выпалю командным:

– Никак нет! «Тракия», – спрашиваю, – в продаже имеется?

Ты, кажется, до потолка в своей тесной кабинке подпрыгнула, чуть макушкой не стукнулась от такого моего выступления. Я извинился и тихо, но по возможности четко повторил свой вопрос. Ты пробежалась чернющими глазами по верху, туда-сюда, и растерянно так, извинительно:

– Нету их. Но зато есть сигареты «Друг», часто берут и спрашивают. Вам сколько пачек?

Не хотел я эти сигареты «Друг», и никакие больше не хотел. Но расплавленный мозг так и не выдумал, как на вопрос «сколько?» ответить «нет».

– Одну, – говорю, – и спички.

Весь красный, что твой намазанный ротик, отошел в сторону, встал спиной к киоску. Вытряхнул сигарету, с четвертой спички насилу запалил ее и жадно, как первокурсник-неумеха, затянулся. И кашлял потом так, что, казалось, глаза сейчас вылетят и укатятся в Москву-реку, ищи их потом. А внутри так жгло и разрывало легкие, что я было начал прощаться с жизнью. И тут кто-то подсунул мне под нос платок. Я сперва ничего, кроме этого платка, и не увидел, потом только, вытерев мокрые глаза, различил перепуганное лицо твое. Помнишь, как прыгала вокруг меня, не знала, что еще мне под нос сунуть, верещала:

– Ой, батюшки! Ой, мама! Что ж это такое? Да почему вы молчите все? Совсем задыхаетесь? Сейчас побегу на почту, скорую вызову. Как не надо скорую? Вы же умираете. Чего встали, мимо идите, не видите, что ли, человеку плохо. Да, я с киоска! Обед у меня!

А я и не кашлял уже, просто осторожно дышал, боясь, как бы новый поток воздуха не защекотал легкие, не вызвал очередной приступ. А ты все стояла рядом и лепетала на своем южном и теплом. И все это, как я вижу теперь, было не дольше нескольких минут, а тогда мне казалось, что, пока мы стояли так, целый день прошел и настал вечер, кончилась твоя смена, и я вызвался проводить тебя до общежития. И проводил.

Аленка всегда терялась при виде слез. Верочкиных, тети Машиных, маминых. Вернее, она не любила слезы, но понимала, что сердиться, когда человек плачет, неправильно.

В детстве как-то проще было найти виновника чужих слез. Можно было поколотить тумбочку, прищемившую палец сестренке, стукнуть, пока никто не видит, по пластмассовой броне старого телика, показывавшего падающие дома и Чечню. А тогда, когда случилась история с папой и другой женщиной, у Аленки и вовсе появился самый настоящий враг – аудиокассета. Смешно вспоминать, но тогда, в свои неполные пять, она действительно верила, что мама плачет из-за одной конкретной песни.

Истошный мужской голос из соседской квартиры словно гипнотизировал маму.