И в этот момент я допускаю, что, возможно, я все-таки бессердечен, потому что прекрасная девушка с медными волосами и задорной улыбкой украла мое сердце.
Эпилог
Уилла
– Какие вкуснее? – спрашиваю я Люка, сидящего на другой стороне стола, и морщусь. Уже несколько дней продолжаются ложные схватки, и я, чтобы хоть чем-то занять себя и отвлечься, пеку печенье. Ребенок не оставляет попыток выбить из меня все дерьмо, и я чувствую себя выброшенным на берег китом. Как по мне, человек, который сказал, что беременность – это нечто прекрасное, заслуживает мучительной смерти.
В последние дни радость сменилась желанием выписать ребенку уведомление о выселении.
Только Люк не дает мне сойти с ума. Только Люк вызывает у меня улыбку. Сразу как он выпрыгивает из школьного автобуса, мы ковыляем домой, и я достаю две тарелки печенья.
В одной руке у Люка печенье с макадамией и белым шоколадом, а в другой – с драже и арахисовым маслом. Он поочередно откусывает то от одного, то от другого, как истинный ценитель.
И, полагаю, за последнее время Люк им действительно стал. Нам приходится постоянно чистить ему зубы, чтобы компенсировать вред от потребления сахара.
Его глаза закрыты, а указательный палец драматично направлен вверх. Я не могу сдержать смех.
– С драже, – объявляет он.
– Да. Думаю, ты прав. – Со стоном подтверждаю я, присаживаясь на соседний табурет и откусывая кусочек.
– Эй, Уилла, – поворачивается он.
– Эй, Люк, – подмигиваю я в ответ.
– Можно тебя кое о чем спросить?
– Всегда пожалуйста.
В его широко распахнутых голубых глазах появляется нотка неуверенности, и он поджимает губы:
– А как ребенок будет тебя называть?
– Ну, младенцы не умеют говорить, Люк, так что, скорее всего, он будет лепетать какую-то чушь.
Он фыркнул и закатил глаза – точная копия отца.
– Я имею в виду, когда научится говорить. Он будет называть тебя мамой?
Я жую и всматриваюсь в его лицо. Я знаю его меньше года, но все равно удивляюсь, как сильно он изменился.
– Думаю, да.
Люк со вздохом опускает плечи и переводит взгляд на
печенье.
– Как ты думаешь… – Он снова поднимает на меня глаза. – Как ты думаешь, ничего, если я тоже буду называть тебя мамой?
Во мне играют гормоны, я часто-часто моргаю, глядя на маленького мальчика с широко распахнутыми милыми глазками.
– Чувак, ты можешь называть меня как вздумается. Я знаю, что я не твоя мама, но люблю тебя как родного. Ты в курсе, что сначала я полюбила тебя, а потом твоего отца?
В его глазах вспыхивает искра.
– Правда?
Я киваю, тяну его к себе и обнимаю за плечи:
– Правда.
Он обхватывает меня за талию. Вернее, за то, что от нее осталось. И я чувствую, что сейчас я только живот и грудь.
– И я тебя люблю, Уилла. Даже несмотря на то, что ты, кажется, описалась.
Я наклоняюсь проследить за его взглядом:
– Окей.






