К Рождеству насыпало снега так, что праздник с ряжеными и выездом в Стрельну должен был удаться на славу. Царский поезд — то есть кареты царицы-матери и ее многочисленной свиты — поставили на полозья. Ну, а преображенцы — что обычные фузилеры, что охрана государева — ехали верхами. Гуляния предполагались на несколько дней, потому гвардейцы везли в седельных сумах кое-какой припас из одёжки и оружия. Снедь не брали, ибо их обещали кормить исправно. А господа офицеры прихватили своих денщиков.
— … Бострогов канифасных одна тысяча двести штук, да к ним столько же портов парусиновых, да чулок вязаных из шерстяной нити, — вслух читала Раннэиль, держа над бумагой остро очиненное перо, которое только что обмакнула в чернильницу. — Так же бострогов да портов тиковых шесть с половиной сотен, да башмаков столько же пар, да шляпы вязаные, да платки шейные… И это только на четыре корабля… Господи, где взять столько денег, чтобы флоту нашему снабжение было достатним?
— А надо ли, матушка государыня? Матросики наши как сыр в масле катаются, стараниями вашего императорского величества, а на увеселения ваши и его императорского величества расходы урезаете, — раздался сожалеющий вздох.
Раннэиль затаила хитрую усмешку: не зря прихватила с собой Остермана, вице-канцлера Кузнецова и секретаря Ермолова. Последний всё прекрасно запоминает и на ус мотает, Кузнецов на своего формального начальника давно уже несколько пухлых папок всякого интересного собрал, ещё один факт ему в копилку. Ну, а Андрей Иванович, которого власть давно расхолодила, в последнее время стал заметно терять свою хватку записного интригана. Уже не таясь поёт на тему: «А давайте финансирование флота сократим, ради блага отечества и императорской фамилии, конечно же».
— Да на что мне, горестной вдове, увеселения, Андрей Иванович? — притворно грустно вдохнула она. — Флот — он для сына моего одна из самых крепких опор. Никак нельзя сию опору у него отнимать. Я уж как-нибудь переживу отмену половины придворных церемоний и балов.
— Послы иноземные своим государям отписывают, что совсем оскудел двор государя императора российского, — ещё грустнее сказал Остерман.
— Андрей Иванович, — императрица-мать позволила себе проявить улыбку на лице. — То не моя печаль, что о моей бережливости думают европейские государи. Лишь бы не думали плохо о силе державы нашей, не то опять воевать полезут.
— Так ведь это ж морские дела, матушка. Пристало ли вам в них столь великое участие иметь? Ведомо мне, насколько ваш народ не любит море…
— Андрей Иванович, я могу сколько угодно не любить море. Даже ненавидеть его или бояться. Но реальность такова, что флот России необходим. И не заговаривайте со мною о том в дальнейшем. На память мне ещё рано жаловаться.






