Канцлер обиженно замолчал. Флот, конечно, суть одно из двух любимых детищ Петра Алексеевича, однако его наличие и исправное снабжение давно уже сидит в печенках у уважаемых людей в некоторых странах. Не только в Священной Римской Империи германской нации. Был шанс, что альвийка, не особо сведущая в денежных делах и боящаяся моря, прислушается к разумным доводам. И казне выйдет экономия. Когда первые попытки уговорить Раннэиль порезать расходы на флот раз эдак в десять провалились, императрица-мать сразу ощутила, что кто-то начал заботливо перерезать поступление доходов в казну — то там, то сям, то мыши что-то съели, то внезапное посередь зимы наводнение припасы уничтожило, и так далее. Пришлось подряжать особую службу государеву, чтобы навели порядок. И вот снова Остерман нудит про экономию… Что они все так на флот взъелись? Почему не на армию, хотя она-то больше требует? Впрочем, императрица знала ответ.
— Без флота мой сын станет одноруким [1] , — негромко сказала она, зная, что все трое присутствующих поймут её верно. — И запомните раз и навсегда, господа: это правда, что альвы боятся большой воды. Но правда и то, что свои страхи для нас ничего не значат, когда речь идёт об интересах отечества.
Большая теплая карета мерно покачивалась, неспешно продвигаясь на полозьях. Здесь можно было спокойно решать государственные дела, подсчитывать расходы, изыскивать прибыток, даже писать письма и спорить с приближёнными. Пусть дети пока развлекаются, на то им и юность дана, и праздники придуманы. Чтобы у Наташи, Петруши и Павлуши была возможность предвкушать игру в снежки во время штурма снежной крепости, матушка обязана посвящать каждую минуту делам насущным.
Остерман вряд ли умел читать мысли, но думал примерно в том же направлении. Хоть и со своими нюансами.
— Праздник праздновать едем, а ваше императорское величество пальчики чернилами пачкать изволят, — с лёгкой укоризной проговорил он. — Нешто иного занятия себе не придумали, матушка государыня?
— Праздник будет когда приедем, а пока стану о делах думать, — нежным серебряным голоском пропела альвийка. — Никита Степанович, подайте мне письмо молодого князя Ивана Келадина. Вы ознакомились с оным?
— Точно так, матушка, — с готовностью ответил Кузнецов, вынимая из бархатной, тиснёной золотом папки упомянутую эпистолу. — Презабавные вещи отписывает князь Иван Данилович из Копенгагена, касаемо того, как посланники английские на ушах короля датского повисли. И что ему в те уши наговаривают.
— Пролив? — хмыкнул Остерман.
— Покуда герцогиня Анна Петровна с дочерью в Киле сидят, пролив перекрывать резона не вижу. Однако если о них речь, то Анне следовало бы поостеречься, — не меняя тона произнесла Раннэиль.






