ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Императрица-регент Раннэиль сидела в походной палатке, одетая в драгунский мундир покойного мужа, и ждала офицеров. Она обещала сменить вдовье траур только на это — на солдатскую форму, на ночные сове... Тень императора Елена Горелик Императрица-регент Раннэиль сидела в походной палатке, одетая в драгунский мундир покойного мужа, и ждала офицеров. Она обещала сменить вдовье траур только на это — на солдатскую форму, на ночные советы перед штурмом, на риск, который чужие ей генералы считали не женским делом. Пётр Алексеевич умер, оставив ей армию, долги и малолетнего сына, теперь императора. Европейские монархи требовали платежей по его распискам, дворцовые интриги дышали в затылок, а в душе расползался холод проклятия, связавшего её с мёртвым супругом смертельной нитью. Она вспоминала его, чтобы не дать смерти подобраться ближе. И готовилась вести солдат на штурм Очакова — не потому, что должна, а потому, что иначе не умела. Против неё стояла крепость с двадцатитысячным гарнизоном, три линии укреплений, рвы и сотня пушек. Против неё — европейская дипломатия, готовящая сепаратный мир за её спиной и предлагающая отдать завоёванное в обмен на дружбу, которая оборачивается предательством. Против неё — собственный канцлер, плачущий слёзы крокодила и торгующийся за влияние. Мир, в который она пришла по мужу, оказался жестче родного: здесь не убивают открыто, а подают руку для поцелуя, не объявляют войну, а подписывают союзные договоры, не режут горло, а удавливают бумагами. Раннэил

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Ты у меня умница, — Раннэиль ответила сыну другой улыбкой — материнской, ласковой. — Весь в батюшку. Важно, что ты тогда, на стене, не испугался.

— Испугался, — признался мальчик со вздохом. — Показывать того не стал. Никак не можно было: на меня солдаты да обыватели глядели, люди, альвы. А я же царь… Ну, а как там тот парень?

— Лизавета Васильевна говорила — шишка будет изрядная, а голова цела, только кожа рассечена, — ответила Наташа. — Матушка, можно я ей помогу?.. Ты же знаешь, к делу лекарскому прилежание имею.

— Не в этот раз, Наташа, — сожалеюще вздохнула Раннэиль. — У нас ещё ужин в обществе царственных пруссаков, отца и сына, надобно и сие пережить. А завтра нам всем в путь… в Кенигсберг, где ты кронпринцессой станешь.

Царевна поскучнела и даже покривилась.

— Фридрих сей злокознен, матушка, и я ему не по сердцу, — выдала она, немного подумав. — Как с оным жить стану, представить не могу.

— А ты помни, что Гогенцоллерны суть курфюрсты Бранденбургские, — заговорщически подмигнула ей мачеха. — Пруссия для них не вотчина, да и не особенно их там любят… Ну да бог с ними, и с отцом, и с сыном.

— Воевать с ними рано или поздно доведётся, — поморщился Петруша.

— Доведётся. Но я уж извернусь, чтобы у тебя было время подготовиться к тому, сынок…

Единственным, кто в этой комнате просто молчал, остался Павлуша. Но один-единственный взгляд на младшего сына — и Раннэиль увидела: малыш всё понял и сделал выводы.

Она и без того воспитывала Павлушу как помощника для старшего брата. Так испокон веков было заведено у альвов. А нынче своими глазами увидела, что уже может гордиться первыми успехами на сём поприще.

— Ах, ваше императорское величество… Милостивы вы, да сей милостью вон как пользуются. Снова Долгоруковы. Ничему их не научил разгромленный Петром Алексеевичем заговор.

— Если б только они. Половина — не просто Рюриковичи да Гедиминовичи, без многих мы и обойтись-то сей час не можем. Василий Лукич-то хитёр. Сам в заговор, как и тогда, не влез, но своих сродников не выдал… Они ведь умудрились даже Юсупову втянуть, даром, что монашка.

— Не соизволит ли ваше императорское величество отдать приказание насчёт инока Ионы?

— Не соизволит, Никита Степанович. Инок Иона, я сие доподлинно ведаю, и слыхом не слыхивал ни о чём. Едино лишь имя его знаменем для заговорщиков стало. Не постеснялись прочить его, обеты монашеские дававшего, на престол вместо сына Петра Великого. И даже Павлуша не остановил, наследник официальный.

— Однако же покуда жив инок Иона, так и останется он знаменем для любых недовольных.

— Мёртвый породит самозванцев, как на Руси уже бывало.

— Ваша правда, матушка государыня. Всё же и в монастырских стенах держать его никак не возможно.