ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Императрица-регент Раннэиль сидела в походной палатке, одетая в драгунский мундир покойного мужа, и ждала офицеров. Она обещала сменить вдовье траур только на это — на солдатскую форму, на ночные сове... Тень императора Елена Горелик Императрица-регент Раннэиль сидела в походной палатке, одетая в драгунский мундир покойного мужа, и ждала офицеров. Она обещала сменить вдовье траур только на это — на солдатскую форму, на ночные советы перед штурмом, на риск, который чужие ей генералы считали не женским делом. Пётр Алексеевич умер, оставив ей армию, долги и малолетнего сына, теперь императора. Европейские монархи требовали платежей по его распискам, дворцовые интриги дышали в затылок, а в душе расползался холод проклятия, связавшего её с мёртвым супругом смертельной нитью. Она вспоминала его, чтобы не дать смерти подобраться ближе. И готовилась вести солдат на штурм Очакова — не потому, что должна, а потому, что иначе не умела. Против неё стояла крепость с двадцатитысячным гарнизоном, три линии укреплений, рвы и сотня пушек. Против неё — европейская дипломатия, готовящая сепаратный мир за её спиной и предлагающая отдать завоёванное в обмен на дружбу, которая оборачивается предательством. Против неё — собственный канцлер, плачущий слёзы крокодила и торгующийся за влияние. Мир, в который она пришла по мужу, оказался жестче родного: здесь не убивают открыто, а подают руку для поцелуя, не объявляют войну, а подписывают союзные договоры, не режут горло, а удавливают бумагами. Раннэил

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Сейчас в гостях у князя Таннарила пребывал сын Хаджи-Дауда — Сулейман-бек. Пока старый отец доживал свои дни в покое, в собственном доме на побережье, где уже шумели высокие альвийские тарили, превратившие заболоченные земли в пригодные для обитания, сын активно встраивался в имперскую систему. Его уравняли в правах с титулованным российским дворянством, вручили патент на чин полковника и наладили снабжение его воинов, ставших именоваться Ширванским драгунским полком, отменными тульскими и олонецкими ружьями да пистолетами. Поэтому положение Сулеймана сделалось двойственным. Опереться он мог только на имперские власти, от которых проистекала его сила, оттого и поддерживал альва-губернатора как мог. Хоть и не особенно того любил.

Впрочем, своё истинное отношение к неверному нелюдю бек весьма ловко маскировал под лояльностью.

Сегодня черед играть белыми фигурами был за ним. Он и сделал первый ход на доске.

— В моём мире были игры, развивающие способности полководца, но настолько простые и в то же время непостижимо сложные — отсутствовали, — признался альвийский князь, двинув вперёд чёрную пешку. — С тех пор, как покойный государь обучил меня сему искусству, не перестаю дивиться мудрости людей, его изобретших… Ведь игра древняя, не так ли?

— Она очень древняя, о мудрый вали, — разговор шёл на фарси, потому Сулейман-бек применил понятный ему титул, равный губернаторскому. — Хотя, есть ли смысл говорить о древности в присутствии альвов, чья история длиннее любой человеческой летописи?

— Это не мешает нам с вами понимать друг друга, сардар, — князь едва заметно кивнул остроухой головой. — Вы никогда не приходите ко мне, не имея в мыслях какой-либо хорошей идеи… Я вас внимательно слушаю.

Сулейман спрятал тонкую усмешку в аккуратно подстриженной бороде и усах.

— Купцы сообщили, будто бы в наших краях видели необычных пассажиров на судах из Астрахани, — сказал бек, сделав новый ход. — Помимо моряков, торговцев и их приказчиков там находились люди в европейских одеждах.

— И с кем же эти люди беседовали, сардар?

— Не поверите, о вали, — Сулейман-бек сделался серьёзен. — Их не видели среди торговых кварталов и домов купечества. Зато двое из троих прибывших в течение трёх дней навестили дом известного нам обоим Сурхай-хана.

— Сподвижника твоего отца? — голос альва сделался певучим, серебристым. Сардар знал, что это не означает ничего хорошего. — И кто же эти таинственные люди в европейских одеждах?

— Доподлинно удалось выяснить лишь имя одного из них, о вали, — спокойно проговорил Сулейман-бек, сделав усилие, чтобы не выдать беспокойство за отца. — Того, кто снял комнату в не самом лучшем караван-сарае и ни к кому в гости не ходил — Клавдий Рондо [1] , подданный короля Англии.